Аннотация: Русская женщина никогда не бросит любимого в беде, даже если он окажется за решеткой. Пусть он виноват – она сделает все, чтобы вызволить его. Журналистка Юлия Смирнова не простила Сергею измены. Но когда он оказался в «Крестах» по обвинению в непредумышленном убийстве, она не смогла не прийти на помощь человеку, которого так и не смогла забыть… Решительная Юлия узнает «Кресты» изнутри и снаружи, научится посылать «малявы», побывает в плену у криминального авторитета, незаконно проникнет в чужой дом и проведет настоящее расследование. Дело осложняется тем, что деловые партнеры Сергея подозревают его в краже двух миллионов долларов и готовы пойти на убийство, чтобы вернуть деньги…

———————————————

А я верну тебе свободу Мария Жукова-Гладкова

Автор выражает благодарность пресс-службе ГУИН по Санкт-Петербургу и Ленинградской области и лично Владимиру Калиниченко за помощь в подготовке сериала, а также предупреждает, что все герои являются вымышленными и что сходство с реальными лицами и событиями может оказаться лишь случайным.

Пролог

«Кресты» целиком в кадр попадают? – уже второй раз подряд спрашивала я у туго соображающего оператора. Он страдал болезнью, именуемой в народе «после вчерашнего». Интересно, меня он вообще видит или как? И в каком количестве? Пашка – классный мужик и еще более классный оператор, но, как большинство классных русских мужиков и всех творческих людей, водит давнюю и тесную дружбу с зеленым змием. Мы стояли на левом берегу Невы, на набережной Робеспьера, аккурат напротив известной на весь мир тюрьмы. По моей задумке Пашка должен был заснять меня на фоне «Крестов», вещающую о незавидном положении тех, кто волею судьбы (или личных недоброжелателей) оказался в стенах из красного кирпича. Этот сюжет мы дадим сегодня. А завтра нам предстоит снимать некоего господина Ефимова, депутата Законодательного собрания Санкт-Петербурга. Бедняга уже не первый раз пытается завладеть креслом губернатора. Поэтому он напоминает потенциальным избирателям о своем существований и в периоды между выборами, задолго до начала какой-либо избирательной кампании. На этот раз он решил проявить заботу о заключенных. Ну что ж: в кои-то веки деньги из депутатского фонда пойдут на благое дело. Нам, как я понимаю, тоже платят из них, а не из личных средств господина Ефимова. – Паша, ты меня хорошо видишь? – уточнила у оператора. – Давай-ка встань на мое место: я сама взгляну. – Юля, ты меня достала! – взвился оператор. Ну хоть какие-то эмоции! Значит, просыпается. – У меня в сумке есть холодное пиво, – сказала я голоском змеи-искусительницы. – Снимешь – получишь. Специально для тебя вылила в термос, чтобы т нагревалось в машине. И ледку из морозилки бросила. – Стерва! – простонал Пашка. – Другой на твоем месте сказал бы: «Спасибо, Юленька, за твою заботу». Тебе еще когда-нибудь доводилось работать с такими заботливыми корреспондентами, как я? – Я – не другой, и я с тобой не первый год знаком. Стерва!!! Стервокор! Правильно Новиков говорит: у других – собкор, а ты у нас – стервокор. Новиков тебя сразу раскусил. Ох, как кому-то не повезло в жизни… И о чем мужики думают, когда с тобой связываются?! – Кто о чем. И другие, в отличие от тебя, считают, что им в жизни крупно повезло. Пашка закатил глаза, пробурчав себе под нос явно какую-то гадость. Но пререкаться дальше нам не дали: прямо за моей «шестеркой» затормозил огромный черный джип с тонированными стеклами. Кого еще нелегкая принесла? И с чем? С предьявой какой-нибудь или, наоборот, с комплиментами? С моей работой никогда не знаешь, чего ждать. Стекло у переднего места пассажира поползло вниз, и моему взору явилась лопоухая рожа с квадратной челюстью. Рожа попыталась изобразить улыбку. Получился оскал. – Вы – Смирнова, да? – спросил Лопоухий. – Предположим, – ответила я. Хотя чего предполагать-то? Уж он-то мою физиономию в криминальной хронике (в качестве репортера) точно видел. Этот тип не может не следить за делами у друзей и конкурентов, которые как раз и являются героями моих репортажей. Репортажей стервозной корреспондентки. – А вы в «Кресты» случайно не собираетесь сегодня? – продолжал задавать вопросы Лопоухий. – Завтра собираюсь, – сказала я. – А что? – Снимать будете, да? Или писать чего? Или по личному интересу? «И все-то тебе знать надо», – подумала я и спросила вслух: – Будут какие-то конкретные пожелания? Идеи? Замечания? Просьбы? Поручения? Задания? – Маляву передать сможешь? – родил Лопоухий. – Вы что, думаете, я по камерам пойду? Не пущают. – Неужели еще не прорвались? – удивился Лопоухий. – Ну скажите там кому надо, что ваши телезрители жаждут взглянуть на условия содержания подследственных. Что письма пишут пачками. Письма мы обеспечим. В любом количестве. «А это идея, – мелькнула мысль. – И по камерам – тоже идея. Надо подкинуть ее депутату. Если он сам это не планирует. Вообще-то он собирался в актовом зале речь толкать. Перед потенциальным электоратом. Но почему бы депутату не посмотреть на камеры, чтобы успеть хоть немного улучшить условия содержания к тому времени, как он сам попадет на нары, которые по нему давно плачут?» – И вы уверены, что я смогу попасть в ту, которая вам нужна? Мои таланты телезрителем из джипа были оценены высоко, правда, он добавил: – Вы любому из пацанов отдадите, а там уже перегонят, кому требуется. Малява – это святое. «Ему в самом деле нужно переправить маляву, или меня таким образом проверяют? Или как-то хотят подставить?» Но у меня тут же возникла любопытная идейка… – Перед камерой покажете, как упаковывать маляву? – спросила у Лопоухого. – Ты чего, сдурела? – Глаза выпучились на меня как два перископа. И Лопоухий перешел на «ты». – А что такого? – удивилась я. – Прямо сейчас интервью оформим. В лучшем виде. Вы просто покажете нашим телезрителям, что нужно делать. А то многие не знают. А понадобиться может каждому. От тюрьмы и от сумы, как известно… Я украдкой бросила взгляд на Пашку. Пашка снимал все. Правда, Лопоухий этого вроде бы не замечал. Или ему не приходило в голову, что тележурналисты из любых кадров могут сварганить сюжет и они по жизни могут понадобиться – таким людям, как я. И вообще пусть лучше будут лишние кадры, чем их недостаток. – Твои друзья тебя увидят, – я опять заговорила тоном змеи-искусительницы, словно сидела под известной яблоней, пытаясь на этот раз совратить Адама. – И те, кто на воле, и те, кому маляву посылать собираешься. Дома на видик себя запишешь. Внукам будешь показывать. Знакомым девушкам. Лопоухий хлопнул глазами. Они так и продолжали напоминать перископы. – У твоих друзей есть в камере телевизор? – спросила я. – Где? – не понял Лопоухий. – Ты что, никогда в «Крестах» не парился? – Я нигде не парился, – процедил он. – Только в бане. – И как это сказывается на твоей карьере? Тормозит продвижение вверх в вашей иерархии? Или теперь для занятия лидирующих позиций отсидка не требуется? Поведай, пожалуйста, нашим телезрителям о новых веяниях в бандитско-воровской среде. Лопоухий не успел ничего ответить. С водительского места на проезжую часть выскочил молодец, стрижка на голове которого напоминала облезлый кактус. Кактус буркнул в трубку «о’кей», потом посмотрел на меня, приблизился. – Я покажу, – сказал и обернулся к Лопоухому. – Пиши, Виталя. В результате интервью давали оба. Назвались Виталей и Димой, правда, ни погонял своих не сообщили, ни принадлежности к братве – «тамбовской», «казанской» или прочей. Тонкий листочек бумажки, исписанный мелким почерком, аккуратно свернули трубочкой, потом Виталя сверху написал имя, вытащил из кармана пачку сигарет, снял с нее целлофановую обертку, вложил, записку в обертку, достал зажигалку, чиркнул и тщательно запаял концы. – Вот так, – сказал. Кактус кивнул. – Объясните теперь, пожалуйста, нашим телезрителям, что такое малява? – проворковала я, готовая к тому, что меня сейчас пошлют подальше. Не послали. – Ну… это документ, – родил лопоухий Виталя после некоторого напряжения извилин – или что там у него между ушами, скрытое черепом. – Более важный, чем всякие бумаги с круглыми печатями и подписями официальных лиц, – совершенно серьезно добавил Дима-Кактус. – Силу большую имеет, – опять открыл рот Виталя. – Для тех, кто там, – Лопоухий кивнул на другой берег Невы. Я поблагодарила Виталю с Димой от имени телезрителей и от себя лично, и мы, довольные друг другом, расстались. Малява осталась у меня. Джип отъехал, я велела Пашке выключать видеокамеру и двигать в машину, где вручила ему термос. Оператор вылакал половину, потом поднял на меня глаза. Пашка, судя по их выражению, начинал немного соображать. До этого работал на автопилоте. – Ты в самом деле хочешь это в эфир дать? Или это ты для себя выясняла? – Ив эфир, и для себя, – ответила я. Вечером, дома, я приготовила еще одну маляву. От себя лично. Тому, ради которого я занялась тюремной тематикой. – Что это ты вдруг стала снимать сюжеты про «Кресты»? – спрашивали одни знакомые. – Что это ты вдруг стала писать про тяжелое положение заключенных? – интересовались другие. – Что это ты вдруг повадилась брать интервью у тех, кто успел побывать «за забором»? Просто в «Крестах» (вдруг?) оказался человек, которого я любила. Люблю. Поняла, что люблю, когда он оказался там. И что мне никто не нужен, кроме него. До этого я боролась с собой. Вернее, во мне боролись женская гордость и любовь. Раньше гордость побеждала. Но когда он попал в «Кресты», победила любовь. Я поняла: это мой шанс заполучить его обратно и «сохранить лицо». И что я использую все свои журналистские связи и контакты, установленные за годы работы криминальным обозревателем, чтобы его оттуда вытащить. И установлю новые, найду каналы. Любой канал. Ментовский, гуиновский [1] , воровской…

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here